К 66-летию со дня начала советско-германской войны 1941-1945 гг. (C. Веревкин)
К 66-летней годовщине начала войны - отрывок из рукописи книги "Четыре войны Советского Союза в 1941-1945 гг.":
...У военных есть такое выражение – «солдат двенадцатого часа». Так говорят про тех солдат, которые продолжают яростно и доблестно сражаться с врагом, наверняка зная, что победы – не будет. Наверняка зная не только про то, что будет поражение, но и про то – что поражение уже далеко не за горами. Более того, зная точно – когда именно будет поражение. И зная, что от поражения отделяют не месяцы, не недели. А – считанные дни, может быть даже – часы… Но тем не менее – продолжают сражаться так же яростно, как и в первые часы, в первые минуты первого дня войны. Для того, чтобы стать «солдатом двенадцатого часа», мало быть смелым человеком. Хотя быть смелым человеком – это обязательное требование для солдата «двенадцатого часа». Для того, чтобы стать «солдатом двенадцатого часа» - нужно что-то большее, нежели чем смелость… …И – вдруг узнаешь, что в рядах Вермахта, только в конце войны (Вы только вдумайтесь в эти слова – в конце войны, когда уже всё ясно – всё и всем, буквально - всем – на чьей стороне будет победа) – воевал, как минимум, один миллион «советских граждан»! Один миллион советских граждан – и это только в конце войны! И причем – еще одна загадочная особенность. Если допустить и поверить на слово соловьям красноперым, что все они, вышеупомянутые миллионы советских граждан – трусы, сволочи и душонки гнилые, то все они почему-то переставали быть оными, как только переходили на сторону врага. И уже дальше сражались отчаянно, отважно, и «не щадя живота своего»! Геройски! Так, как умеют сражаться, наверное, только русские люди… Почему так? Трус – он на всю жизнь останется трусом, как ты его ни марай с ног до головы кровью невинных жертв. Трус – это почти непреходящее свойство души. А душу взрослого человека – не переделаешь! Трус – это ушедшее далеко в патологию превалирование чувства, инстинкта самосохранения - над всеми остальными инстинктами, чувствами, понятиями человека. В том числе – и над чувством чести, над понятиями воинского долга, верности Родине, просто элементарной человеческой порядочности. И вдруг – вчера, у «наших», этот человек патологический трус, а завтра, у «ненаших», он, тот же самый – опять же - вдруг становится героем? Вчера у «наших» - трус, а завтра, у «ненаших», герой – так не бывает! И тут – марай, не марай труса и шкурника кровью невинных жертв – он героем от этого все равно не станет. И тем большего изумленного внимания к себе заслуживают те советские граждане, которые встали на путь вооруженной борьбы с советской властью, советским режимом, с жутковатым государственным построением под названием СССР – не в первые дни, недели, месяцы войны Германии против СССР. А уже – после знаменитого приказа № 227 «Ни шагу назад». После создания заградительных отрядов. После создания штрафных батальонов и рот. И – после того, как огненный вал войны постепенно переменил вектор своего движения, развернувшись с востока обратно на запад. Потому что если чисто логически, чисто теоретически – то еще можно, пусть и с большой натяжкой, но все же – как-то попытаться объяснить случаи массового перехода советских военнослужащих на сторону Германии в этот первый период войны. Объяснить слабостью духа и неуверенностью советских солдат в конечном исходе войны в условиях непрекращающегося наступления вермахта. Но как объяснить эти случаи, когда советские войска, пусть медленно, но верно, и неумолимо – начали отвоевывать некогда утраченные территории? Как объяснить эти случаи, когда они происходили уже – на территории Европы, на территории Польши, Венгрии, Румынии, Югославии? Когда даже сами немцы, многие немцы – уже толком не верили в свою победу, а лишь продолжали честно исполнять свой воинский долг. Кстати, один из ветеранов войны, впоследствии ставший советским генерал-майором, Л.И.Корзун, оставил интереснейшие воспоминания. Они опубликованы в журнале Военно-Исторический Архив № 8 (80) за 2006 год. Он пишет о регулярной практике советского военно-политического командования по «взбадриванию» своих войск перед ожидавшимися наступлениями немцев. Причем «взбадривание» это проводилось мерами, которые нынешние соловушки красноперые – ну никак не упоминают в своих звонких трелях. Дело все это происходило уже в середине войны, в 1943 году. «…Перед переходом немцев в наступление у нас практиковались показательные публичные расстрелы предателей и дезертиров. Был такой и в нашем 1285-м стрелковом полку, когда дивизию вывели во второй эшелон 27-го стрелкового корпуса. На поле перед опушкой леса построили весь полк. Отделение автоматчиков привело осужденного в одном нижнем белье и поставило у самого края уже вырытой могилы. Огласили приговор, автоматчики по команде вскинули автоматы и дали очередь. Убитый упал в могилу. Считалось, что такие показательные расстрелы укрепляют дисциплину в войсках действующей армии. Не берусь судить, насколько эффективны они были в целом, но, во всяком случае, для тех, кто намеревался перейти на сторону врага или сдаться в плен, это являлось грозным предупреждением…». Вот так-то. Это после войны соловушки красноперые сладко насвистывали в уши простому народу, что перед ожидавшимися наступлениями немцев политруки и парторги толпами шли в окопы. И там проникновенными словами о «любушке-партии» и ее вождях настолько задевали за сердца простых солдат, что те через пять минут после окончания выступлений партийных соловушек сразу же ответными толпами валили к ним в партийные землянки. Сжимая в потных, чуть дрожащих от волнения руках мятые листки неуклюже, но от всего сердца написанных заявлений о вступлении в партию или комсомол: «…Мол, если уж и умру в бою, то хочу умереть коммунистом. Или, там, комсомольцем»... Этот затертый от частого использования пропагандистский штамп хорошо высмеяли в свое время в комедии «На Брайтон-Бич опять идут дожди». Где один из героев фильма, Чекист в исполнении Д.Харатьяна, идя на опасное задание, с пафосом произносит: «Если умру – считайте меня коммунистом!». А на вполне логичный и закономерный вопрос своей прагматичной американской напарницы: «А если ты останешься живым?» задумавшись на пару секунд, так же логично отвечает: «Тогда – не считайте!». Эта тонкая и остроумная издевка четко схватывает суть той политпропаганды, которая велась среди солдат Красной Армии политработниками и агитпроповцами. Людей все время готовили к смерти. Все время призывали отдать жизнь – за Родину, за Партию, за Сталина. Любой ценой захватить… Любой ценой удержать… Любой ценой… Не считаясь с потерями… Самый идиотский и преступный принцип – возвели в абсолют… Его не только перестали стыдиться и избегать - им стали даже гордиться… В песнях даже стали воспевать этот преступный людофобский принцип – «мол, нам нужна одна победа, одна на всех – мы за ценой не постоим!» И до сих пор, кстати, воспевают. О каком тут тогда «народосбережении» говорить… …………………………………………………………………………………………………….. С одной стороны, из людей старались воспитывать деревянных истуканов Урфина Джюса. Не только не боящихся смерти в бою – но и в какой-то степени – стремящихся к ней, желающих ее. Лишь бы что-то захватить, и что-то удержать. Ценой собственной жизни – вот тогда ты – герой! А с другой стороны, в людей старались любой ценой поселить чувство перманентного сильнейшего страха. Страха за возможное принятие решения об освобождении личности от липких пут коммунистической идеи. Это свинцовое чувство леденящего страха, которое и так постоянно жило в «Стране советов» в каждом советском человеке с самого его рождения - перед ожидавшимися немецкими наступлениями специально «обновляли», «освежали», «встряхивали». И в действительности – перед ожидавшимися немецкими наступлениями – завозили в полки специально для этого подготовленных «…предателей и дезертиров». Да и убивали их - перед строем полка. Мол: «…вот вам, падлы – переход на сторону врага или сдача в плен - чем обойдется». …А они – все же происходили. Несмотря на показательные расстрелы. На репрессирование ближайших родственников и членов семей. Происходили… …Бывшему белому офицеру Хольмстон-Смысловскому-Регенау германское командование позволило к ноябре-декабре 1944 года провести на советско-германском фронте пропагандистскую акцию. В течение буквально пары недель работники Хольмстон-Смысловского из числа бывших советских военнослужащих регулярно вели радиопередачи и передачи по громкоговорителям, установленным перед линиями окопов советских войск на переднем крае. Они от лица Русской Освободительной Армии призывали солдат Красной Армии к переходу на их сторону, чтобы вместе бить коммунистов. Результатом этих передач стали несколько сотен - чуть ли не тысяча -русских перебежчиков из Красной Армии. И это только на одном ограниченном участке фронта. И это – в декабре 1944 года! …На территории Курляндского котла весной 1945 года представители РОА разбросали в лесах листовки, в которых говорилось о создании в ноябре 1944 года Комитета Освобождения Народов России, Русской Освободительной Армии, о Пражском Манифесте КОНР, о его целях и задачах. Результатом стали – массовые выходы из леса партизан и сдача ими оружия. Но при этом партизаны – не просто сдавались в плен. Нет – они в плен – вообще не сдавались! Они - изъявляли желание вступить в ряды РОА. И дальше уже продолжать вооруженную борьбу в рядах РОА с советской властью. С советским режимом. И это – весной 1945 года! На отрезанной уже длительное время со всех сторон советскими войсками территории Курляндского котла! …Последний перебежчик из Красной Армии к немцам был зафиксирован 24 апреля 1945 года – это был летчик, который на своем самолете перелетел на территорию, контролируемую вермахтом – в ходе битвы за Берлин! …А как расценивать такой вот факт? В ходе январского 1945 года наступления советских войск в Польше и Восточной Пруссии, когда германские армии были уже не в состоянии более сдерживать натиска противника, подавлявшего своим превосходством во всем – в численности войск, в танках, в артиллерии, в самолетах, в боеприпасах, в автомобилях, они в течение января-февраля-марта сдали огромные территории. Но везде, где это происходило, каждый клочок земли давался советским войскам ценой огромных потерь в людях и технике. Везде германские войска отступали только после отчаяннейшего сопротивления, после непрерывных изматывающих обе стороны напряженнейших боев и сражениий. И вот в конце марта 1945 года остатки 4-й полевой армии вермахта, оттесненные предыдущими боями на берега залива Фрише-Хафф, так и не сдавшись, отступили с целью продолжения дальнейшего сопротивления – к Нерунгу. Вот как об этом пишет в своей документальной книге–исследовании «Разгром на востоке», вышедшей в свет 2006 году в Москве в издательстве «Центрполиграф» Юрген Торвальд: «…Между 25 и 29 марта последние остатки 4-й армии, скопившиеся у берега Фрише-Хафф, пересекли его на плотах и лодках, направляясь к Нерунгу. Они были скроее призраками, чем людьми, - дивизиями, которые теперь насчитывали всего четыреста человек, сожженными в буквальном смысле. Из всей армии две тысячи пятьсот тридцать солдат, две тысячи восемьсот тридцать раненых и три тысячи триста добровольцев русской и других национальностей, которые присоединились к 4-й армии, достигли Нерунга. В течение многих недель они были без убежища и часто без теплой пищи. И почти без боеприпасов. Их отступление прикрывало маленькое отделение под командованием генерала Хуфенбаха, сына фермера из Восточной Пруссии. Он и его люди погибли в рукопашном бою…(выделено – С.В.)». Что же получается? По сути – большую часть уцелевших бойцов 4-й полевой армии вермахта в марте 1945 года представляли собой – именно русские добровольцы. И это совсем не означает, что превышение в численности русских добровольцев над оставшимися в живых немецкими солдатами произошло в результате того, что русские добровольцы укрывались от боев, пока воевали немцы. И немцы, и русские бросались в бои одинаково безжалостно. Даже более того, русскими добровольцами затыкались постоянно всякие «дыры», возникавшие то и дело тут и там на фронте. Ими-то – германское командование как раз дорожило менее всего. Одно то, что остатки 4-й полевой армии вермахта тащили вместе с собой «…две тысячи восемьсот тридцать раненых…», и из них – ни одного русского – наиболее ярко характеризует и подтверждает именно это высказанное утверждение. По мнению автора книги, превышение числа русских добровольцев над оставшимися в живых немецкими солдатами в 4-й полевой армии вермахта произошло в результате иного. Потому, что число русских добровольцев в 4-й полевой армии вермахта изначально было высоким. И то, что в конце концов 4-я полевая армия вермахта, или – ее остатки, по своему национальному составу стала, как это ни парадоксально прозвучит, по сути, русской армией, говорит о многом. И прежде всего о том, что и дойдя в прямом смысле этого слова – до последней точки, до последней точки суши – русские солдаты не сложили оружия против советской власти. Они – и дальше продолжили вооруженную борьбу против нее, против советских войск. И уже теперь они, в качестве основного ядра остатков 4-й полевой армии вермахта, все же нашли способы переправиться дальше, на другой участок суши. С тем, чтобы и там продолжить яростные беспощадные бои. А «на дворе» стоял – конец марта 1945 года! В дальнейшем 4-я полевая армия вермахта, кое-как пополненная немецкими ополченцами - билась с Красной Армией уже перед Берлином. До самых последних дней войны. И в рядах ее бились эти несколько тысяч русских добровольцев. Наемники, трусы, шкурники – так не дерутся.
|
|
|